Пиуни укоризненно качает головой, Кокоти хихикает за спиной Орландо, Арари невозмутимо берет мачете и, не обращая ни на кого внимания, принимается за дело.

Вздохнув и даже замурлыкав себе под нос какую-то песенку, Орландо идет в медпункт к Марине. Здесь настоящий поток. Как острова, высятся стулья, операционный стол, покрытый белой простыней, и тумбочки, на которых сиротливо жмутся друг к другу склянки с лекарствами. Марина воркует над бедным Педро, чистящим перья на своем подоконнике. Из окна виднеется громадная туча, уходящая на юг, к Шавантине — ближайшему населенному пункту, километрах в трехстах отсюда. Провожая тучу взглядом, Орландо качает головой:

— Скоро начнется. Числа с первого зарядит до марта. Зальет все... А грузовики-то наши застряли? Беда... Тут в это время — в сентябре — октябре нужно держать ухо востро: людей у нас много, чуть запоздаем с заготовкой продовольствия — до марта придется голодать. А ведь трудно даже поверить, что совсем недавно стояла такая сушь, спичкой страшно было чиркнуть: казалось, так и пойдет все полыхать от случайной искры.

Быстро стемнело. На пост опускается мрачный — без света и радио — вечер. Вдалеке, где-то над Шавантиной, мелькают зарницы, и изредка доползает недовольное иорчание грома. В маленьком и уютном домике Марины при бледном свете керосиновой лампы, о которую остервенело бьются черные жуки и москиты, мы ужинаем рисом, фасолью в соусе, приготовленном из сушеного мяса.

— Пошли проведаем Униранью, — предлагает мне Марина, вставая из-за стола.

Я беру фонарик и, светя ей под ноги, шагаю следом. Унираньей зовут девочку лет десяти, привезенную из какого-то дальнего селения. Она больна. Больна давно. Одинокая, не знающая ни слова по-португальски, — а этот язык служит тут, на посту Леонардо, чем-то вроде эсперанто, — оторванная от семьи и детей своего племени, лежит эта девочка здесь, в изоляторе, уже несколько дней. Лежит тихо, не плача, не жалуясь. В глазах ее застыли страх, удивление и боль.